ВЯТКА: НАСЛЕДИЕ - <
Выделенная опечатка:
Сообщить Отмена
Закрыть
Наверх

Эстонцы

              Ссыльные эстонцы в Лебяжье

 

Как известно в начале лета 1941 года в ходе репрессивных мер советского правительства в Вятский край было выслано множество жителей Прибалтики, особенно эстонцев.  В одном только Лебяжском районе жило огромное множество ссыльных эстонцев. Многие из которых нашли навсегда здесь свой последний приют (особенно много эстонцев похоронено на кладбище с. Красного, в которое они прибыли по реке, да так и остались здесь навсегда). В деревне Сахарные возникло даже спецпоселение, столько много было ссыльных. Многие из них были очень образованными людьми и работали в ссылке врачами и учителями, но большинству из них не осталось ничего другого, сосланным в сельскохозяйственный район, как довольствоваться нелёгким трудом в колхозах. О некоторых ссыльных благодарная память в сердцах лебяжан живёт и по сей день. К примеру, в школах сёл Окунево и Лебяжье преподавала иностранный язык Анна Яновна Курвитс, 1898 года рождения, уроженка Пярновского уезда Эстонии, которая знала целых три языка – английский, французский и немецкий, а если считать вместе с русским и эстонским – то все пять.

В Лебяжье в дом бывшего иконописца Федора Васильевича Шаромова (ставшего в советское время маляром) была определена семья расстрелянного таллиннского пастора Якоба Кукка (по одной из версий – за связь с американцами) из 4-х человек – его мать, жена и два сына, Натхан и Адам, из которых наиболее был известен Натхан, не успевший закончить лютеранскую семинарию и затем осуждённый вторично. Человек этот упоминается в «Книге памяти жертв политических репрессий Кировской области». Вот что вспоминал о нем бывший ссыльный Э.Л. Кууск:

- Я его знал. Вместе мы сюда ехали. Вместе нас сюда выслали. У него отец был пастор в Таллине, а советская власть высылала церковников. Нас выслали из-за отца – он был военный офицер. Увозили отдельно: всех мужиков в лагерь, женщин и детей – сюда, а Кукк был немного старше меня – ему лет 30 было.

Из Таллина мы выехали 15 июня 1941 года. В поезде много нас ехало. В дороге узнали, что война началась, но нас не бомбили. 25 числа сюда мы приехали. В Котельниче пересели на колёсный пароход. Пароход шёл один, «Бебель», кажется с одними эстонцами. На каждой пристани нас спрашивали: «желаете здесь остановиться?». Кто где высаживался. Все мы выбрали Лебяжский район. Много нас было. В Быково приехали, вся деревня домов 20, и все заполнены эстонцами. Так же было и в других деревнях района…

Очень подробно и интересно о жизни семьи рассказала Л.Ф. Якимова, внучка Ф.В.Шаромова, которая была знакома  со всем семейством лично. Приводим её рассказ полностью:

- У нас эстонцы жили, на квартире останавливались, по фамилии Кукки. Жила их семья. Мать, жена таллиннского архиепископа, его расстреляли, а их сослали сюда, была учительница, учила нас немецкому языку. Звали её Лолла Юрьевна. Она знала 6 иностранных языков. Ещё она была художник. Она нарисовала в школе портрет Сталина, во весь рост, от потолка и до полу. Он в коридоре стоял. А в спортзале она нарисовала актив – всех членов политбюро тогдашнего военного времени, в том числе и Берию. Это была очень красивая, обаятельная женщина, высокая, черноволосая, кудри до плеч, черноглазая. У неё было очень благородное лицо, сразу взглянешь, и видно у неё аристократическую внешность.

Об их отце как-то и речи не было, они говорили только о доме. Милиция их не тревожила. Лолла Юрьевна, как художник, была на большом почёте. Картину в школе она сделала по заказу властей, это престижно тогда было. Куда её потом дели – неизвестно.

У Лоллы Юрьевны была свекровь, мы её старухой звали. Она злая была, ненавидела русских, и ни слова не понимала по-русски. Она была очень старая, лет 80, наверное, маленького роста, сгорбленная, толстая. Она всё сидела дома, готовила обед.

У Лоллы Юрьевны было два сына. Один, его звали Натхан, окончил здесь 10 классов. Он был вроде старшего, у него были волосы длиной до плеч, кудрявые, пышные. Он нигде не работал. Младший работал слесарем в СХТ. Его звали Адам. Был он какой-то нелюдимый, несимпатичный, ходил всегда мазутный и летом спал в нашем старом хлеву. Он сделал там нары и спал.

У нас они занимали всю вторую половину дома. Там у них стояла обычная железная кровать, диван мягкий, стол, с собой они ничего не привезли. Старший брат зимовал тут; приходил, переодевался. Мой дед относился к ним как к членам семьи, при нём перебывало полсотни квартирантов. Ни ссор, ни ругани у нас никогда не было. К ним ходили  другие эстонцы в гости, но сами они редко куда ходили, разве только в кино.

Натхан потом уехал отсюда в Таллин, стал учиться, женился. Потом снова приехал сюда. Когда его оттуда опять вышвырнули, не дав закончить семинарию, и он опять стал жить у нас. Здесь он познакомился с девушкой-эстонкой, которая работала в РАЙЗО. Звали её Хелве. И он женился здесь. Хелве была обычная прибалтийка, худая, белая, ничем не примечательная. Она окончила Лебяжскую школу и устроилась в РАЙЗО.

Халве была уже положении, когда жена Натхана написала ему из Эстонии: приезжай ко мне или вызови сюда. И кто-то ей написал, что он женился, но он всё отнекивался. А тогда стоял 1947 год. Страшный, голодный год. Нищие валялись везде, очереди в магазинах были страшенные, и он всё это нарисовал на бумаге чертёжной. Он, как и мать, хорошо умел рисовать. И вот кто-то целую пачку этих рисунков отослал его жене в Таллин, не знаем кто, а она все эти рисунки сложила и отослала в Кремль.

Сразу примчалась за ним машина, «чёрный воронок», ночью, когда мы все спали. Они же всегда ночью забирали. И так тихо его взяли – ни звука. Я ничего не слышала, но деда, как хозяина, конечно, разбудили. Дед испугался, он уже старый был, лет 70.

- Отказать семье в доме? – спросил он их. Ему ответили: - Ни в коем случае. Не притесняйте. Как жили, пусть живут.

Утром я встала, а Натхана нет. Сослали его на Соловки, дали за эти рисунки 25 лет. У него родился сын, тоже назвали его Натхан.

А какие они культурные были, и бедность страшная. Вот день рождения был у Хелве, когда Натхана посадили, маленький мальчик был. А они обязательно дарили друг другу подарки, а что дарить, в магазинах хоть шаром покати – ничего не было. А подарок свой сделать охота. И что она сделала. Она достала холщовый мешок, куль, выстирала, отбелила и надёргала из него сколько-то ниток. Выкрасила их в оранжевый цвет, я это запомнила, и вышила скатёрку с узором красивым посередине. Где-то она купила тарелочек пластмассовых и на этих тарелочках нарисовала узоры масляной краской, такие же, как на скатёрке. Потом поставила цветы, салфетки – вот такой подарок снохе.

Ёще она обладала хиромантией, гадала на ладони моей маме. Посмотрела и сказала: «Жить будешь с дочерью, спокойно, хорошо, а в жизни будут неприятности». Так и случилось: мама жила у меня.

Мальчику был уже год, возили его на санках, когда умер Сталин. Весной это было. Была большая амнистия, всех политических отпустили. И Натхан вернулся. Реабилитацию семье дали, вернули их дом в Таллине. Дом там у них, как они рассказывали, был огромный – 60 комнат. Туда они уехали, и так им видно опротивело Лебяжье, что они никогда больше не приезжали и не писали сюда, хотя старуха ихняя здесь умерла. Здесь её могила, но они ни разу не приезжали.

К этому замечательному рассказу остаётся лишь добавить, что согласно «Книге памяти…» «эстонский священнослужитель» Кукк Натхан Якобович, 1926 года рождения, военным трибуналом войск МГБ Кировской области был осуждён на 25 лет лишения свободы по статье 58 п. 10 3 ноября 1951 года. Реабилитирован он был только 28 ноября 1989 года.


Назад к списку